Моя семья жила в пятидесятые годы в одной 18-ти метровой комнате Ленинградской коммуналки. Место было мало. Кровать для меня поставить было негде. Мне приходилось каждый вечер разбирать раскладушку, а утром её складывать.
Родители, поэтому, каждым летом с удовольствием отправляли меня к бабушке в Новгород.
Этот древний русский город во время войны три раза переходил из рук в руки. Он был разрушен до основания. Жилая деревянная застройка, которая преобладала до немецкой агрессии, выгорела полностью. Сгорел и деревянный бабушкин дом. Каменные здания восстановили к 50-м годам лишь частично. От большинства церквей остались одни фундаменты.
Красная Армия не увидела ни одного целого дома. В городе оставалось всего лишь 30 жителей.
Новгород, 1944 г.
Александра Фёдоровна, моя бабушка, несмотря на ещё не ликвидированную разруху, имела в городе служебную комнату, площадью около 20 м2. Она находилась в одном из домов, восстановленных после войны.
Этот обстоятельство — результат должностного положения. Бабушка работала главным бухгалтером Новгородского Облпотребсоюза.
Эта организация снабжала всю Новгородскую область продуктами питания.
Должность делала её человеком известным не только в городе, но и во всех населённых пунктах тогдашней новгородчины.
Бабушка много работала. Времени на меня у неё оставалось немного. Мне поручали помогать ей всем, что в моих силах.
Готовили еду в то время на керосинках, керогазах, примусах. Керосиновые лампы зажигали по вечерам. Электричества не было. Керосин, поэтому, был жизненно необходимым продуктом.
Закупка керосина была одной из моих святых обязанностей. Я вспомнил об этом времени, когда прочёл о присвоении двум нашим соотечественникам звания «Лучший немец года». Это воспоминание, записанное в стихотворной форме, представлено ниже.
Новгород. Церковь Параскевы Пятницы, 1944 г
Цена керосина
(лучшим немцам 1992 и 1996 гг.)
В 57-ом мне было десять лет.
Я делал керосиновое дело.
Я покупал его, чтоб был обед
И пламя в лампе вечером горело.
Пять литров на полтинник был обмен.
По Новгороду шёл я два квартала
К церковному фундаменту,
Где стен с времен войны уже недоставало.
Гимназии разбитая стена,
Разграбленность Софийского собора…
Казалось мне, недалеко война,
И кончится она ещё не скоро.
Безропотная очередь тех лет,
В подвале церкви — запах керосина,
И Параскевы Пятницы скелет,
Расстрелянный снарядом из Берлина.
Ещё, я помню, был у нас сосед.
Он был живой, имел звезду героя.
Он крепко пил и утром и в обед.
Танкист. Без ног. Так вынесли из боя.
Я одного тогда не мог понять,
Я знал, что мама пьяных не терпела.
Но видел я, что не ругала мать
Его за то, что пьёт он без предела.
Я приносил бидон ему и нам.
Он бормотал невнятное «Спасибо».
И часто мать делила пополам,
Что продавала нам «Живая рыба».
Тогда я в жизни мало понимал.
Но смутное имелось ощущенье,
Что для того, кто в Новгород стрелял,
В душе моей не отыскать прощенья.
Запомнился мне этот керосин,
Суровое безмолвие народа.
И жжет вопрос, за что же русский сын
Стать согласился лучшим немцем года!